И снова они замолчали. Сениста лежал на спине, до
подбородка укрытый серым больничным одеялом, и упорно смотрел
на Сазонку; ему хотелось чтобы Сазонка подольше не уходил из
больницы и чтобы своим ответным взглядом он еще раз подтвердил
обещание не оставлять его в жертву одиночеству, болезни и
страху. Сазонке же хотелось уйти, но он не знал, как это
сделать без обиды для мальчика, шмурыгал носом, почтисползал со
стула и опять садился плотно и решительно, как будто навсегда.
Он бы еще посидел, если бы было о чем говорить; но говорить
было не о чем, и мысли приходили глупые, от которыхстановилось
смешно и стыдно. Так, его все время тянуло называть Сенисту по
имени и отчеству -- Семеном Ерофеевичем, что было отчаянно
нелепо: Сениста был мальчишка-подмастерье, а Сазонка был
солидным мастером и пьяницей и Сазонкой звался только по
привычке. И еще двух недель не прошло с тех пор, как он дал
Сенисте последний подзатыльник, и эт обыло очень дурно, но и об
этом говорить тоже нельзя.

Еще за пятнадцать минут до рождения я не знал, что появлюсь на белый
свет. Это само по себе пустячное указание я делаю лишь потому, что желаю
опередить на четверть часа всех других замечательных людей, жизнь которых с
утомительным однообразием описывалась непременно с момента рождения. Ну,
вот.
Когда акушерка преподнесла меня отцу, он с видом знатока осмотрел то,
что я из себя представлял, и воскликнул:
- Держу пари на золотой, что это мальчишка!

Начальник службы тяги, старик Мишкин, пригласил в кабинет
ремингтонистку Ниночку Ряднову, и, протянувши ей два черновика, попросил ее
переписать их начисто.
Когда Мишкин передавал эти бумаги, то внимательно посмотрел на Ниночку
и, благодаря солнечному свету, впервые разглядел ее как следует.
Перед ним стояла полненькая, с высокой грудью девушка среднего роста.
Красивое белое лицо ее было спокойно, и только в глазах время от времени
пробегали искорки голубого света.

Я знал китайцев, которые два-три года терпеливо просиживали над
кусочком слоновой кости величиной с орех. Из этого бесформенного куска
китаец с помощью целой армии крохотных ножичков и пилочек вырезывал корабль
-- чудо хитроумия и терпения: корабль имел все снасти, паруса, нес на себе
соответствующее количество команды, причем каждый из матросов был величиной
с маковое зерно, а канаты были так тонки, что даже не отбрасывали тени -- и
все это было ни к чему... Не говоря уже о том, что на таком судне нельзя
было сделать самой незначительной поездки -- сам корабль был настолько
хрупок и непрочен, что одно легкое нажатие ладони уничтожало сатанинский
труд глупого китайца.
Женская ложь часто напоминает мне китайский корабль величиной с орех --
масса терпения, хитрости-- и все это совершенно бесцельно, безрезультатно,
все гибнет от простого прикосновения.